 Оригинал взят у anna_brazhkina в Вычеркнутые имена. Василиск Гнедов
Ареопаг ассоциации Эго-Футуризм. 1913, Петербург. Сидит Иван Игнатьев. Стоят: Дмитрий Крючков, Василиск Гнедов и Павел Широков
Василиск Гнедов, чудище, рожденное в глубинах Области Войска Донского, будь у нас другое всё, был бы, наверно, самым известным донским поэтом всех времен и народов. Но так как у нас всё такое, какое есть, о существовании Гнедова тут просто никто не слышал. А даже если и слышал (намек на Александра Месропяна :), то виду не подаёт.
Правда, жизнь Василиска (1890-1978) до недавнего времени вообще мало кого занимала. Он и в Москве-Петербурге признан выдающимся автором всего лет десять назад, благодаря архивным разысканиям и подвижническим исследованиям нескольких крупных специалистов по истории первого русского авангарда - Сергея Сигея, Сергея Бирюкова, Сергея Кудрявцева, Геннадия Айги, Дмитрия Кузьмина. Но исследовали они в основном творчество Василиска, оставляя за скобками его бренное существование - следуя ценностям самого авангарда, разорвавшего прямую (романтическую) связь между частной жизнью автора и его произведениями.
Зато гармоничный интерес к жизни и творчеству Гнедова возбудился с некоторых пор в Украине - Василиск провел последние 20 лет жизни и умер в Херсоне. В. Палий и С.Дьяченко пишут о нем жизненные статьи в популярной украинской прессе, а авангардисткая творческая группа "Сфинксов легион" и режиссер Алексей Торхов сделали недавно видео-визуализацию самой знаменитой вещи Василиска "Смерть искусства". В 2009 в Херсоне в честь Гнедова прошел Всеукраинский фестиваль авангарда. Его произведения включены в киевскую антологию "Украина. Русская поэзия. XX век" (2007).
На Дону Василиск прожил тоже 20 лет, даже больше - 22, но не в конце, а в начале жизни. Но отбыл он отсюда уже сформировавшимся поэтом. А как это произошло - пока никто не знает.
Ниже - попытка реконструкции биографии Василиска. В этот раз обращаюсь к вам с особой просьбой. Если среди вас есть тот, кто хотел бы заняться этой темой профессионально (а она того стоит) - например, в рамках дипломной работы, то я была бы чрезвычайно рада такому сотрудничеству и нашла бы возможность публикации результатов исследования в серьезной специальной прессе. Это имя должно быть возвращено на родину.
Василиск Гнедов (Василий Иванович Гнедов, 1890-1978) - один из самых радикальных экспериментаторов в русской поэзии начала 20 века.
Родился 6 марта 1890 в слободе Маньково-Березовская Донецкого округа области Войска Донского. О его детстве, кроме этого, ничего не известно. Поэтому только и остается, вместо рассказа о маленьком Васе, обрисовать пейзажи, в которых проходило его детство.
Маньково-Березовская
В Брокгаузе-Эфроне про слободу Маньково-Березовскую начала 20 века написано: "Находится в 148 верстах к северо-востоку от окружной станицы Каменской, при речке Березовой. Дворов 620, жителей 5090. Церковь, сельское училище. Две ярмарки (скот и разные товары), с общим оборотом свыше 100 тыс. руб.".
Для того времени - большая слобода, бойкая торговля.
Маньково-Березовская до сих пор остается слободой, окруженной теми же девятью хуторами. Все вместе они составляют одноименное сельское поселение Милютинского района Ростовской области.
Рацвет слободы пришелся на 1924-1934, когда Маньково-Березовская была районным административным центром Шахинско-Донецкого округа. За время советской власти слобода меняла административное подчинение шесть раз. Но вообще это Донбасс. Основная специализация - скот. Сегодня слобода находится в упадке. В слободе и окружающих хуторах живет в три раз меньше людей, чем в начале 20 века (1653 против 5090). Так что представить, как тут протекал бурный рост дикого капитализма, когда Вася Гнедов был ребенком, уже трудно.
Была ли там какая-нибудь "культура" - бог весть. Охраняемых исторических памятников (регионального значения) во всем нынешнем Милютинском районе пять. Но почти все они находятся в слободе Маньково-Березовской (Православная церковь, Свято-Никольский храм трехпрестольный, Мельница и Бывшее пятиклассное церковно-приходское училище), т.е. слобода была самых крупным культурным центром во всем районе. Известно, что маньковское училище в 1890-92 посещал будущий знаменитый художник Митрофан Борисофич Греков. Греков для Дона - ого-го! Его именем названо художественное училище в Ростове! Но поэт Гнедов с основателем батального жанра в советском изобразительном искусстве знаком не был - когда подросток Греков убыл из слободы, Васеньке было два года.
Долго ли прожил Василий в слободе - неизвестно. Из Маньково-Березовской никаких сведений о местном уроженце, будущем знаменитом столичном поэте, проведшем в дальнейшем 20 лет в тюрьмах и лагерях, - ни в прессу, ни в науку до сих пор не просачивалось.
Из официальной биографии известно, что его отец Иван был мещанином, а мать - крестьянкой. А в истории болезни (1918) Василия сказано, что его "отец писал стихи. Слыл за человека со странностями; скрылся от семьи".
Василий имел 1 брата и 3 сестер. Значит, мать-крестьянка растила четверых детей без мужа.
Одного из братьев, как известно из знаменитой книги Гнедова "Смерть искусства", звали Петруша: "Поэма 12. ВЧЕРАЕТ. Моему Братцу 8 лет. - Петруша". О других родственниках Гнедов в текстах не вспоминал.
Известно, что "учился в земской школе". Но в Маньково-Березовской земской школы не было. Там была только церковно-приходская, тогде еще трехклассная. Возможно, мать уже отправила его жить к родственникам? К каким? Куда?
Каменская
Известно, что в 1904 (5) Василий учится в начальном училище в станице Каменской (с 1929 - г. Каменск-Шахтинский Ростовской области). Ему в то время 14-15 лет. Кто его опекает в Каменской - неизвестно.
Тем временем в России начинается первая революция.
Станица Каменская занимает в ней особое место.
До середины 19 века население станицы было сплошь казачьим. Но в середине века тут обнаружили уголь, земли стали сдаваться в концессию иностранцам, началось массовое строительство шахт. В станицу "понаехала" голытьба, работавшая на шахтах за копейки. В 1870-х через Каменскую прошла железная дорога Воронеж - Ростов. В связи с постройкой жд моста через Донец станица стала крупным инженерным центром регионального значения; развивалась наука и медицина, открылось множество учебных заведений, зародилась сфера развлечений, каменцы стали ездить учиться в столицу. Однажды "Петербургский листок" даже назвал Каменскую "Маленьким Лондоном".
Строительство жд моста бесповоротно изменило жизнь станицы
Каменская - "Маленький Лондон"
Но в то же время в Каменской появилось еще больше "иногородних" рабочих. Селились они компактно. На окраине станицы образовался трущобный рабочий поселок Лиховской. Название его говорит само за себя. В станице зрело социальное напряжение: у местной казачьей верхушки накапливались счеты к приезжим столичным умникам и капиталистам. Казаки и босяки тоже представляли собой две вещи несовместные. "Воскресные кулачки" (массовые кулачные бои - брутальная народная игра) за станицей были обычной практикой по "спусканию общественных паров".
В 1899 студенты столичных вузов, выходцы из Каменской, организовали в станице подпольный марксистский кружок. Возглавил его 19-летний портной Ефим Щаденко (1885-1951, будущий советский генерал, особо отличившийся во время сталинских чисток в Киеве в 1936-39; Гнедов еще встретится с ним на свою беду в предвоенном Киеве). Накануне первой революции кружок посещали многие студенты и рабочие. В 1905 студенты и рабочие каменских жд-мастерских, а потом - и других предприятий, во главе с социал-демократами, приняли массовое участие во всесоюзной забастовке. После разгрома восставших пошли суды и каторги. Несколько тысяч участников каменского восстания, особенно молодежь, скрылись в Ростове. Возможно, именно с этой волной беглецов попал в Ростов и Василий.
Ростов-на-Дону
Так или иначе, а Василий Гнедов, юноша 15 или 16 лет, желавший, как и многие каменские подростки, стать инженером, в 1905 или 1906 поступил в средне-техническое училище Ростова-на-Дону. После его окончания должен был получить специальность "помощника инженера" и право на поступление в вуз.
Об этом периоде жизни Василия так же ничего достоверного не известно.
По информации из более поздней истории болезни - "удален за поведение из 6 класса средне-технического училища в возрасте 20 лет. Пил с 17 лет - устраивал дебоши в общественных местах".
Но сведения эти записаны психиатром со слов жены в 1918 и носят приблизительный характер.
Уточним, что курс обучения в Ростовском средне-техническом училище состоял не из 6, а всего из 5 классов (подготовительный плюс 4 специальных).
Средне-техническое училище Ростова. Нынешний адрес - ул. Красноармейская, 11
Время обучения Василия в ростовском средне-техническом училище частью также выпало на революцию 1905-1906. Как известно, в это время во многих учебных заведениях Ростова, даже в женских, существовали подпольные революционные кружки.
Как минимум, один раз, в сентябре 1906, за революционную деятельность именно из этого училища была отчислена большая группа студентов, добывавших деньги для партии грабежами в других крупных городах: 14 сентября 1906 газета "Новое время" сообщает, что "в Ростове-на-Дону задержаны студент технического училища Рагозин и мещанин Ветлугин, стрелявшие в полицию при задержании их, с браунингами, патронами и прокламациями. Они участвовали в нападении на городовых в Варшаве, в ограблении Московского взаимного кредита и ограблении на 200 тысяч чиновников ростовского казначейства. Задержано 27 революционеров-максималистов".
Но персональный состав радикально настроенных студентов училища неизвестен. Только ли пил и устраивал дебоши Гнедов, или занимался и более серьезными предосудительными делами в ранней юности - мы не знаем.
Ростовский поэт в Петербурге
С 1910 до конца 1912 Василий жил в Ростове "без занятий". Еще в истории болезни написано, что "увлекался театром". Можно определенно добавить, что писал стихи: в конце 1912, по словам самого Гнедова, он приехал в Петербург, «чтобы перевернуть, обновить литературу, показать новые пути», т.е. к тому времени он уже полагал себя сформировавшимся оригинальным автором.
В конце 1912 переехал в Петербург и скоро (уже в январе 1913) дебютировал в литературе под женским псевдонимом «Жозефина Гант д’Орсайль» (эго-футуристический альманах «Дары Адонису»). В дальнейшем манера эго-футуристов брать женские псевдонимы получала самые разные трактовки, от псевдомассонских до гомосексуальных.
В "Дарах Адонису" были опубликованы тексты, видимо, написанные Гнедовым еще в Ростове: поэма в прозе «Зигзаг Прямой Средьмирный: себе» и «паузная поэза» «Гуребка Прокленушков». Тексты свидетельствовали о его увлечении литературными мистификациями, а также футуристическим словотворчеством и радикальным расшатыванием языковой системы. К "допетербургскому" (т.е. ростовскому) периоду его творчества относится и неопубликованное при жизни раннее стихотворение "а Ла тырь" - пример чисто визуальной поззии. Каким образом сформировался этот круг литературных интересов и исканий бедного ростовского студента техникума - пока остается загадкой. Но, скорее всего, без личного влияния неких "старших" тут не обошлось.
В автобиографии Гнедов сообщает, что в Петербурге он сразу "пошёл к Игорю Северянину".
Выбор именно Северянина для попытки вхождения молодого провинциального радикально настроенного автора в столичную литературу, не удивителен: как раз в эти годы Северянин был самым скандально известным русским поэтом: он прославился после возмущенной реакции Толстого на "Хабанеру II" (1910) и особенно после своего объявления о создании "Эго вселенского футуризма" (1911); его стихи охотно публиковались во многих провинциальных либеральных газетах. Скорее всего, появлялись стихи "короля поэтов" в 1910-12 и в крупнейшей ростовской газете "Приазовский край", во всем подражавшей столичной либеральной прессе.
Но представить, что молодой поэт пошел к известному столичному автору безо всяких рекомендаций - трудно. Может быть, именно вокруг "Приазовского края" и нужно искать источник "влияния" на восприимчивый ум юного Гнедова? Были ли среди популярных сотрудников "Приазовского края" поклонники Северянина?
"Приазовский край" - крупнейшая региональная "трогрессивная" газета начала 20 века
Довольно легко выясняется, что да, были. Один их них упоминается самим Северяниным в первой части его автобиографического романа в стихах "Колокола чувств" в связи с визитом в Ростов, который он нанес в марте 1913 вместе с Федором Сологубом и его женой Анастасией Чеботаревской. Это Петр Титович Герцо–Виноградский (1867-1929), брат знаменитого одесского критика С.Т. Герцо-Виноградского. Петр Титович писал в "Приазовском крае" фельетоны, литературные очерки и театральную критику под псевдонимом "Лоэнгрин". Кроме того, Лоэнгрин и сам был литератором, к тому же "молодежным" и "театральным" - написал на основе своих газетных материалов повесть «Митя Погожев. Из жизни провинциальных студентов» и роман «Ростовская феерия». Писал Лоэнгрин и "фельетонные" пьесы. И пьесы эти охотно ставились в ростовских и одесских театрах.
Знаком ли был юный Гнедов с Лоэнгрином лично? Может быть, он уже до приезда в Петербург публиковался или упоминался в материалах "Приазовского края"? На эту тему, насколько известно, никто подшивки газеты за 1910-1912 еще не пролистывал. А надо бы.
Петербург. Игнатьев
"Он (Северянин) мне порекомендовал обратиться в издательство «Петербургский глашатай». Я прочёл редактору Игнатьеву свои стихи, и он встретил их с восхищением и тут же отдал в печать».
В 1913 Гнедов вошел в "Интуитивную Ассоциацию" Ивана Игнатьева, сформировавшуюся вокруг его журнала "Петербурский глашатай" после того, как из "Академии Эго-футуризма" в 1912 ушел ее основатель Игорь Северянин. В 1913-14 участвовал в выпуске нескольких сборников эгофутуристов: Засахаре кры (1913); Бей!.. Но выслушай!!! (1913); Всегдай (1913); Небокопы (1913); Развороченные черепа (1913); Руконог (1914); Граматы и декларации русских футуристов (1914)
Члены "Интуитивной ассоциации" отходили от общей символистской ориентации северянинской поэзии. В программной декларации "Грамата", подписанной Ареопагом в составе Ивана Игнатьева, Павла Широкова, Василиска Гнедова и Дмитрия Крючкова, шла полемика со "Скрижалями" Северянина буквально по каждому пункту. "Грамата" одновременно была направлена и против первых деклараций другой футуристической группы - "Гилеи": в альманахе "Пощечина общественному вкусу" (декабрь 1912) "гилейцы", или "будетляне", провозглашали коллективные действия. Целью же эгофутуристов было "выявление индивидуальности и отделение ее от коллектива, непрестанный трагический прогресс, непрестанное устремление к достижению возможностей Будущего в Настоящем".
Современный исследователь творчества "заумников" Сергей Бирюков пишет: "Гнедов, начинавший с подражания Северянину, в первых же опубликованных стихах дал поразительный сплав южно-русского просторечия с ультрасовременным синтаксисом, с эхо-распевом, со слиянием слов в строке... У футуристов всегда было много игры, выдумки, а Гнедов, на наш взгляд, воспользовался совсем простым приемом переиначивания слов, как это обычно делают дети, шифруя обыденную речь переменой букв, перестановкой слогов".
К 1913 относится листовка Василиска Гнедова с первым эго-футуристическим стихотворением на украинском языке. История этого артефакта неизвестна. Но очевидно, что готовилась листовка для украинской публики. Возможно, Гнедов сам намеривался совершить поездку на Украину. Но более вероятно, что поездка эта должна была быть групповой.
Стихотворение Василиска Гнедова на украинском языке, с фотографией юного поэта. 1913
Из фондов Литературного отдела Херсонского краеведческого музея
К слову, в марте-апреле 1913 старшие товарищи - Игорь Северянин, Федор Сологуб и жена Федора, Анастасия Чеботаревская, совершили большое турне по западным и южным городам империи, включая Харьков, Екатеринслав, Одессу, Полтаву, Ростов-на-Дону, Екатеринодар, Симферополь. Уместно заметить, что в одном из футуристических сборников 1913 ("Небокопы") Анастасия Чеботаревская разместила свой отзыв о Василиске Гнедове. Это, как минимум, означает, что Гнедов в это время посещал дом Сологубов. Но насколько тесны были эти контакты и планировалось ли включать Василиска в "южное турне" - неизвестно.
"Смерть искусства"
В 1913 в издательстве Ивана Игнатьева «Петербургский глашатай» вышли два сборника стихов Гнедова - «Гостинец сентиментам» и «Смерть искусству: пятнадцать (15) поэм». Последняя книга стала самым известным произведением Гнедова.
Предисловие к "Смерти искусства" написал сам Игнатьев, превратив книгу в манифест "Интуитивной Ассоциации":
"...Нарочито ускоряя будущие возможности, некоторые передунчики вашей литературы торопились свести предложенья к словам, слогам и даже буквам. – Дальше нас идти нельзя, - говорили они. А оказалось льзя. В последней поэме этой книги Василиск Гнедов ничем говорит целое что...
При констатировании конца медлительного кризиса Радость творит Поэму. В Конце Ничто, на сей конец есть предначалие Начала Радости, как радость Созидателя - Поэта Будущего, Поэта Эго-Футуриста, коим я и считаю Василиска Гнедова...
И каждый знает - это не конечность. Будущий, нескорый путь Литературы - Безмолвие, где Слово, говорю Я, заменится Книгой Откровений - Великою Интуицией".
Скандальную известность принесла Гнедову «Поэма конца», которой заканчивалась книга «Смерть искусству»: в ней не было ни одного знака (в печатном виде она представляла собой белую страницу с названием).
Вообще сборник "Смерть искусства" последовательную минимизировал языковую систему вплоть до ее "онуления": все более "сжимающиеся" поэмы логически ведут к полному отсутствию текста: Поэма №14 - "Ю", Поэма №15 - пустота.
Тексты Гнедова, как и тексты других футуристов, были рассчитана на публичное чтение, вернее - на публичный показ. О том, как показывал Гнедов свои тексты сохранилось немало воспоминаний современников:
Иван Игнатьев: "...Ему доводилось оголосивать неоднократно все свои поэмы. Последнюю же он читал ритмо-движением. Рука чертила линии: направо слева и наоборот (второю уничтожалась первая, как плюс и минус результатят минус)..."
Владимир Пяст: "Василиск Гнедов "…любил декламировать свою "Поэму конца". Слов она не имела и вся состояла только из одного жеста руки, быстро поднимаемой перед волосами и резко опускаемой вниз, а затем вправо вбок. Этот жест, нечто вроде крюка, и был всею поэмой"
Обозреватель газеты "Свет": "...Подбоченившись, автор-чтец принял воинственную позу… Затем, став на носок левой ноги и откинув левую руку назад, он правой рукой сделал молча какой-то жест вверх и сошел с эстрады".
Георгий Адамович: "На литературных вечерах ему кричали: "Гнедов, поэму конца!.. Василиск, Василиск!.. Он выходил мрачный, с каменным лицом, "именно под Хлебникова", долго молчал, потом медленно поднимал тяжелый кулак - и вполголоса говорил: "всё!"
Виктор Шкловский: "Была у него еще поэма конца - она состояла из жеста рукой крест-накрест"
М. Могилянский: "…помню, как появясь на эстраде, футурист (кажется, эго-футурист) Крученых (тут ошибка мемуариста; речь идет о Василиске Гнедове) заявил: прочту лучшую свою поэму - № 14, - сделал паузу, а затем, выбросил в стороны вверх обе руки, причем жилет его пополз вверх и между концом его и началом брюк образовалось отверстие вершка в два шириной, и вдохновенно воскликнул: - Ю!"
Михаил Зенкевич (фрагмент не из воспоминаний, а из худ. произведения): "На середину комнаты выходит другой молодой человек, еще более развязный, с широким плоским лицом, в потертом пиджачке, без воротника, в обшмыганных, с махрами внизу брюках. - Василиск Гнедов - сама поэзия, читает свою гениальную поэму конца. В книге под этим заглавием пустая страница, но я все же читаю эту поэму, - выкрикивает он и вместо чтения делает кистью правой руки широкий похабный жест"
Владимир Марков (воспроизводит чей-то рассказ): "Он выступал со сцены с "Поэмой Конца", то есть напряженно молчал перед залом в течение двух-трех минут, за что благодарная публика неизменно награждала его восторженными аплодисментами".
Одним словом, для предреволюционной России "Смерть искусства" Гнедова была вещью программной. Знали о ней решительно все. А Марина Цветаева в 1924, отсылая к поэтам хлебниковской поры, предложила свой вариант "Поэмы Конца" - "аннигилируя" не только языковую систему, но самою жизнь.
Современные исследователи считают "Смерть искусства" самым радикальным жестом русской литературы "Серебряного века". Геннадий Айги, рассматривая эстетику поэмы, представит Василиска Гнедова "зачинателем "антиискусства" (т.е. всего того, что теперь принято называть "современным искусством"); Сергей Сигей назовет его ранним русским перформером и боди-артистом, а Дмитрий Кузьмин укажет на огромные языковые возможности, скрытые в гнедовской скандальной книге.
В дальнейшем "Смерть искусства" действительно не раз проявляла свой скрытый творческий потенциал. Например, в начале 1990-х М.И. Шапир и Л.Ф. Кацис осуществили публикацию одной только заключительной - пятнадцатой - Поэмы Конца. Издание предварялось биографической справкой, а внизу чистой страницы стояло: "Подготовка текста и публикация М.И. Шапира и Л.Ф. Кациса". В 2008 украинская группа "Сфинксов миллион" по-своему визуализировала поэму, обнаружив в ней сюжет борьбы человека и речи.
В своем эпатажном артистизме Гнедов был не менее выразительной фигурой, чем Маяковский или Хлебников. В ноябре 1913 Дмитрий Философов, защищая оскандалившегося неожиданно Бальмонта, в фельетоне "Василиск и Вилли" в газете "Речь" вопрошал - почему такое поведение Василиска Гнедова никого не оскорбляет, а Бальмонту даже гораздо меньшие дерзости будто бы не позволены? - и дальше описывает: "Василиск Гнедов, в грязной холщовой рубахе, с цветами на локтях, плюет (в буквальном смысле слова) на публику, кричит с эстрады, что она состоит из "идиотов".
Об этом периоде жизни в истории болезни Гнедова со слов жены написано, что "вел в то же время разгульную жизнь. Имел ряд странностей - закуривал 3 папиросы; в футуристических кругах выделялся талантливостью (получила известность его «Поэма конца» - без содержания). Создавал свою теорию поэзии - добиваться «рифмы понятий», а не «рифм звуков», необходимость геометрического выражения".
Пророчество о смерти и смерть любимого друга Игнатьева
В 1913 в московском сборнике "Иммортели" была помещена "Печальная сказка" Гнедова с рефреном "Умер бедный поэт! Умер бедный поэт!", написанная совсем не в эстетике эго-футуро.
В декабре 1913, как вспоминает в "Одноглазом стрельце" Бенедикт Лившиц, явно симпатизирующий Гнедову, Василиск намеревался вступить в "будетлянскую" "Гилею": "В связи с присоединением к нам Северянина поднялся вопрос о включении в нашу группу и Василиска Гнедова: среди эгофутуристов он был белой вороной и неоднократно выражал желание перейти в наш лагерь. Разумеется, это имело бы гораздо больший смысл, чем допущение Шершеневича, но Гнедову помешала болезнь, вынудившая его спешно уехать на юг".
21 января 1914, по причинам, оставшимся неизвестными, покончил с собой лидер "Ассоциации интуитивистов" Иван Игнатьев, ближайший друг Гнедова. В ответ на это "бессмысленное" самоубийство в "Петербугской газете" №22 за 1914 приводится лекция доктора медицины Е.П. Радина "Футуризм и безумие". Доктор рассматривает футуризм как душевную болезнь.
Иван Игнатьев, 1912
Смерть 22-летнего друга произвела угнетающее действие на 23-летнего Василиска. Тем более, что его известные произведения последнего года - "Поэма конца" и "Печальная сказка" - были задним числом восприняты посвященными как пророчество скорой смерти Игнатьева. Во всяком случае, в 1922 в поэме "Синие оковы" Велемир Хлебников, вспоминая стихотворение Василиска 1913 года "Кук" указывает на пророческий дар поэта:
То смерть кукушкою кукукала,
Перо рябое обнаружив,
За сосны спрятавшись событий,
В именах сумрачных вождей.
Кук! Ку-кук!
Об этом прежде знал Гнедов.
Пророча сколько жить годов,
Пророча сколько лет осталось.
Кукушка азбуки, в хвое имен закрыта,
Она печально куковала,
Душе имен доступна жалость.
Поры младенческой судьбы народов кукол
Мы в их телах не замечали.
Могилы край доскою стукал.
После смерти Игнатьева у Гнедова началось обострение туберкулеза, и врачи рекомендовали ему срочно выехать на юг. Денег на это не было. И "будетляне" (а именно - Бенедикт Лившиц) единственный раз (!) за всю историю группы организовали в кафе "Бродячая собака" благотворительный вечер в пользу нуждающегося поэта.
Лившиц вспоминает: "Я снимал в то время комнату у артиста Народного дома А.В. Шабельского, замечательного русского человека, о котором стоило бы вспомнить не мимоходом, как я делаю сейчас. К младшему его сыну ежедневно захаживал юноша, имя и фамилию которого я забыл. Служил он, кажется, на телеграфе и никакими талантами не отличался, за исключением способности безболезненно прокалывать себе тело в любом месте головными булавками и глотать керосин, который он затем огненным потоком изливал на горящую свечу.
У меня явилась блестящая мысль: выдать юношу за приезжего факира и устроить в "Бродячей Собаке" вечер, сбор с которого пойдет в пользу Василиска Гнедова. Пронину моя идея понравилась, и мы тут же составили нарочито безграмотную афишу.
ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ОБЩЕСТВО ИНТИМНОГО ТЕАТРА-СПБ.
Воскресенье,
23 февраля 1914 г
ВЕЧЕР ВЕЛИКОПОСТНОЙ МАГИИ,
устраиваемый факиром Хаджи-Фезиром
(без заражения крови)
при участии поэтов и музыкантов: Анны Ахматовой, Ник. Бурлюка, Василиска Гнедова, Рюрика Ивнева, Георгия Иванова, А. Конге, Бенедикта Лившица, О. Мандельштама, Тэффи, Казароза, Жакомино, Арт. Лурье, М. Левина, Н. Шиферблат, Магалотти, В.К. Зеленского, Лёвы Цейтлина, Гольдфельд, Н. Цыбульского и всех Штримеров.
Начало в 11 1/2 час. вечера.
Вход исключительно по письменным рекомендациям гг. действительных членов О-ва. Плата 3 рубля. Актеры, поэты, художники, музыканты и "друзья Собаки" -- 1 руб.
Двадцать третьего февраля, подходя к воротам дома, во дворе которого помещалась "Бродячая Собака", я был поражен скоплением авто и экипажей, выстроившихся вереницей до самой Итальянской, и лишь в последнюю минуту сообразил, что это съезд на столь многообещающе анонсированный мною вечер.
Пронин нервно метался из угла в угол, так как я не привел с собой Хаджи-Фезира, бывшего центральным номером программы. Пришлось мчаться на такси чуть не в Новую Деревню, разыскивать по пивным моего факира и спешно доставить его в подвал, где народу уже набралось до отказа.
В клетушке, размером с телефонную будку, мы вдвоем с Прониным раздели юношу до пояса и выкрасили его в коричневую краску, чтобы придать ему большее сходство с представителем той таинственной народности, к которой должен был, по нашему мнению, принадлежать человек, носящий имя Хаджи-Фезира. Обмотав ему голову цветным тюрбаном, мы выпустили его в зал. Но тут случилось нечто совсем непредвиденное.
Дамы, на глазах у которых он, пробираясь между столиков, стал прокалывать себе щеки, подняли визг, а одна даже упала в обморок. По настоянию публики опыт пришлось прекратить. Глотанию же горящего керосина решительно воспротивилась пожарная охрана, усмотрев в этом опасность для помещения. Так как весь репертуар "факира" ограничивался лишь двумя трюками, сеанс великопостной магии был объявлен оконченным. Вечер тем не менее следовало признать удачным, ибо основная цель была достигнута, и Василиск Гнедов уже через день уехал в Крым" (гл.8, ч.2).
В Ялте
Около пяти месяцев Гнедов жил в Ялте на иждивении авангардного композитора Николая Рославца, товарища Шершеневича, Большакова и Бурлюка, писавшего музыку на их стихи. Рославец положил на атональную музыку и стихотворение Гнедова "Кук", которому Хлебников позже приписал пророческий свойства:
Кук!
Я.
А стрепет где?
Гнезда перепельи разбухли,
Птенцы желторотили лес...
Кук!
Я.
Стрепетили стрепетки уныво -
Лес желтевел белокол...
Куковала кука:
Кук!
Галоче станывал Бук -
Кук его - Гук!
А где же стрепета?
Затем на даче, снятой Рославцем в Полтавской губернии, они вместе работали над оперой "Семигорбый верблюд" (либретто не сохранилось).
В 1914 Гнедов совместно с Широковым выпустил «Книгу Великих». А в сборнике «Грамоты и декларации русских футуристов» появился его трактат «Глас о согласе и злогласе».
К 1914 относится высказывание В. Э. Мейерхольда о «питерском заумнике» Гнедове, которго он приводил как пример того, что «во всем этом движении молодых масса интересного».
На войне
А в августе 1914 Василиск мобилизован в ополчение. Два года воевал ратником в Буковине и Галиции. Воевал героически - получил солдатского Георгия.
Где-то примерно там же в это время воевал и питерский филолог-футурист Виктор Шкловский. Правда, в гораздо более блестящем образе водителя первой русской Автомобильной роты. Скоро (а, может быть, как раз сейчас?) они подружатся. Эту войну в Галиции Шкловский потом опишет пижонски. Но Гнедов ее не описал, поэтому придется воспользоваться описанием товарища.
"Война была еще молодая. Люди сходились в атаке. Солдаты еще были молоды. Сходясь, они не решались ударить штыками друг друга. Били в головы прикладами. Солдатская жалость.
От удара прикладом лопается череп.
В Галиции стояли наши городовые.
Проститутки спорили на попойках с нашими офицерами на тему о том, возродится ли Австрия. Спорящие не замечали, что они одеты странно.
У Мопассана это называется «Фифи». У нас было все как-то пыльней, в пыльной коже.
Война жевала меня невнимательно, как сытая лошадь солому, и роняла изо рта".
В Таганроге
В 1916 из окопов Гнедов отправлен в Чугуевское военное училище. В это время он совершает единственную, кажется, поездку на родину. Известно, что в 1916 он читает стихи в Таганроге.
Вместе с ним выступают его друзья-авангардисты - крымский композитор Н.Рославец и Виктор Шкловский.
По линии какой организации состоялась эта поездка - неизвестно. С кем общались в Таганроге и, возможно, других донских городах Гнедов, Рославец и Шкловский - также неизвестно. Однако, с большой долей вероятности можно предполагать, что это выступление в Таганроге посетили местные "южные футуристы" во главе с Леонидом Скляровым. Хорошо бы этот сюжет изучить внимательней.
Москва. Пилацкая
1 февраля 1917 прапорщик Гнедов назначен в Москву. Но там сразу же примкнул к революционным солдатам. Стал начальником караулов арсеналов Кремля. Уже в это время он называет себя большевиком.
Участвует не только в боях, но и в литературном процессе. Известно, что 26 марта 1917 присутствует на «Республиканском вечере-лекции Василия Каменского" в театре «Эрмитаж». Дискутирует на нем вместе с Маяковским, А.Лентуловым, В. Татлиным.
В октябре 1917 участвует в боях с юнкерами. Контужен и ранен в плечо.
После октябрьского восстания работает народным судьей Сокольнического района Москвы; в том же районе и проживает. Происходящее описывает в безжалостных стихах. Его стихотворение тех дней "Роют вам могилу боги..." завершается словами "в луже свиной", которой "поклоняются" разграбившие винные погреба восставшие.
Возможно, во время боевых октябрьских событий, в которых проявил себя храбрецом, Гнедов знакомится с Ольгой Владимировной Пилацкой, женой известного большевика Владимира Загорского (в квартире Загорского и Пилацкой в Лейпциге останавливался Ленин). Ольга в то время была секретарем агитпропотдела ЦК РКП (б) и членом Московского губчека. Муж ее находился в немецком плену, но, она, скорее всего, полагала, что муж погиб. Жила с Василиском гражданской женой.
Ольга была на шесть лет старше Василия. Активная самостоятельная женщина. Он же после контузии тяжело болел и очень к ней привязался. Позже она расскажет врачу, что уже в ноябре 1917 начала замечать за Василием странности: "непостоянство (говорит одно, делает другое), чудачества, вспышки возбуждения (швырял вещи, ударял жену и т.п.), причем, успокоившись, не мог свое поведение объяснить. Проявлял странности в суде - иногда не отвечал на вопросы, уходил на некоторое время с заседания во время разбора - и возвращался вновь. Имел галлюции. Утверждал, что «он - олимпиец». «Ему все доступно». Cotuspes anus".
Источник: yakizdat.livejournal.com
|
|
